Пастернак Борис

• ПАСТЕРНАК Борис Леонидович (1890-1960) — великий русский поэт и писатель, переводчик, его первые сборники стихов – «Близнец в тучах» (1914), «Поверх барьеров» (1917) – отмечены влиянием символизма и футуризма (входил в группу «Центрифуга»), В 1922 вышла книга его стихов «Сестра моя жизнь», сразу выдвинувшая автора в ряд мастеров современной поэзии. В 1920-е примыкал к литературному объединению «Леф». В эти годы опубликовал сборник «Темы и вариации», поэмы «Девятьсот пятый год» и «Лейтенант Шмидт», начал работу над романом в стихах «Спекторский» (1924-1930). В 1930-е в основном занимался переводами (грузинских поэтов, В. Шекспира, И,-В. Гёте, И.Ф. Шиллера, Р.М. Рильке, П. Верлена).
      В 1943 совершил поездку на фронт, результатом чего стали очерки и книга стихов «На ранних поездах» (1943).
      Мировую известность ему принёс роман «Доктор Живаго». За этот роман Пастернак был удостоен Нобелевской премии в 1958. Под угрозой выдворения из СССР от премии отказался.
Борис Леонидович родился в семье творческих евреев. Отец, Леонид Осипович (Исаак Иосифович) Пастернак - художник, академик Петербургской Академии художеств. Мать, Розалия Исидоровна Пастернак (урождённая Кауфман, 1868—1939) – пианистка. Семья переехала в Москву из Одессы в 1889 году. Кроме Бориса в семье было еще трое детей: Александр, Жозефина и Лидия.

Цветаева, Марина Ивановна (1892—1941) — русская поэтесса, прозаик, переводчица.

      Марина Цветаева и Борис Пастернак были москвичами, ровесниками, из профессорских семей. Их отцы приехали в Москву из провинции и собственными силами добились успеха и общественного положения. Матери обоих были одаренными пианистками из плеяды учеников Антона Рубинштейна. В отроческих впечатлениях Пастернака и Цветаевой можно также найти известную схожесть. Так, частые поездки в Германию семейства Цветаевых (1904—1906) вполне сопоставимы с поездкой Пастернаков в Берлин (1906) и особенно летним семестром в Марбургском университете (1912) молодого Бориса Пастернака — неизгладимое воспоминание его мятущейся юности.
      К концу мирного времени талант Цветаевой был отмечен такими авторитетами, как Брюсов, Волошин, Гумилев; росла ее известность в артистических кругах Москвы. Уже в то время Цветаева относилась к своему поэтическому призванию как к судьбе и миссии. Пастернак же, отдавший почти десятилетие оставленным впоследствии занятиям музыкальной композицией и серьезному изучению философии, лишь летом 1913 года стал писать стихи для своего первого юношеского сборника, незрелость и преждевременное издание которого он долго ставил себе в вину.
В мае 1922 года Цветаева уехала к обретенному вновь после многолетней разлуки мужу в Берлин. Вскоре Пастернак прочел изданные в 1921 году «Версты» и написал Цветаевой длинное восторженное письмо. Спустя тридцать пять лет Пастернак рассказывал об этом в своей автобиографии:
"В нее надо было вчитаться. Когда я это сделал, я ахнул от открывшейся мне бездны чистоты и силы. Ничего подобного нигде кругом не существовало. Сокращу рассуждения. Не возьму греха на душу, если скажу: за вычетом Анненского и Блока и с некоторыми ограничениями Андрея Белого, ранняя Цветаева была тем самым, чем хотели быть и не могли все остальные символисты, вместе взятые. Там, где их словесность бессильно барахталась в мире надуманных схем и безжизненных архаизмов, Цветаева легко носилась над трудностями настоящего творчества, справляясь с его задачами играючи, с несравненным техническим блеском."
      Весной 1922 года, когда она была уже за границей, я в Москве купил маленькую книжечку ее «Верст». Меня сразу покорило лирическое могущество цветаевской формы, кровно пережитой, не слабогрудой, круто сжатой и сгущенной, не запыхивающейся на отдельных строчках, охватывающей без обрыва ритма целые последовательности строф развитием своих периодов.
      Какая-то близость скрывалась за этими особенностями, быть может, общность испытанных влияний или одинаковость побудителей в формировании характера, сходная роль семьи и музыки, однородность отправных точек, целей и предпочтений.
Я написал Цветаевой в Прагу письмо, полное восторгов и удивления по поводу того, что я так долго прозевывал ее и так поздно узнал……….
      Она ответила мне. Между нами завязалась переписка, особенно участившаяся в середине двадцатых годов, когда появилось ее «Ремесло» и в Москве стали известны в списках ее крупные по размаху и мысли, яркие, необычные по новизне «Поэма Конца», «Поэма Горы» и «Крысолов». Мы подружились»
Марина Бойкова
Сборник: Марина Ивановна Цветаева, письма. 2011

Марина Цветаева — Борису Пастернаку

(из переписки)

12
 I
St. Gilles, 23-го мая 1926 г., воскресенье
 *
       Борис, но одно: я не люблю моря. Не могу. Столько места, а ходить нельзя. Раз. Оно двигается, а я гляжу. Два. Борис, да ведь это та же сцена, т. е. моя вынужденная, заведомая неподвижность. Моя косность. Моя — хочу или нет — терпимость. А ночью! Холодное, шарахающееся, невидимое, нелюбящее, исполненное себя — как Рильке! (Себя или божества — равно.) Землю я жалею: ей холодно. Морю не холодно, это и есть — оно, все что в нем ужасающего, — оно. Суть его. Огромный холодильник. (Ночь.) Или огромный котел. (День.) И совершенно круглое. Чудовищное блюдце. Плоское, Борис! Огромная плоскодонная люлька, ежеминутно вываливающая ребенка (корабли). Его нельзя погладить (мокрое). На него нельзя молиться (страшное). Так, Иегову, напр<имер> бы, ненавидела. Как всякую власть. Море — диктатура, Борис. Гора — божество. Гора разная. Гора умаляется до Мура (умиляясь им!). Гора дорастает до Гётевского лба и, чтобы не смущать, превышает его. Гора с ручьями, с норами, с играми. Гора — это прежде всего мои ноги, Борис. Моя точная стоимость. Гора — и большое тире, Борис, которое заполни глубоким вздохом. 

      Можно припомнить стихи Марины Цветаевой, которые были написаны и опубликованы до написания приводимого письма, в которых имя Божие встречалось и стихи эти до сих пор популярны.

Даниил
1
 Села я на подоконник, ноги свесив.
 Он тогда спросил тихонечко: Кто здесь?
 - Это я пришла. - Зачем? - Сама не знаю.
 - Время позднее, дитя, а ты не спишь.

 Я луну увидела на небе,
 Я луну увидела и луч.
 Упирался он в твое окошко, --
 Оттого, должно быть, я пришла...

 О, зачем тебя назвали Даниилом?
 Все мне снится, что тебя терзают львы!

2
 Наездницы, развалины, псалмы,
 И вереском поросшие холмы,
 И наши кони смирные бок о бок,
 И подбородка львиная черта,
 И пасторской одежды чернота,
 И синий взгляд, пронзителен и робок.

 Ты к умирающему едешь в дом,
 Сопровождаю я тебя верхом.
 (Я девочка, - с тебя никто не спросит!)
 Поет рожок меж сосенных стволов...
 - Что означает, толкователь снов,
 Твоих кудрей довременная проседь?

 Озерная блеснула синева,
 И мельница взметнула рукава,
 И, отвернув куда-то взгляд горячий,
 Он говорит про бедную вдову...
 Что надобно любить Иегову...
 И что не надо плакать мне - как плачу..

 Запахло яблонями и дымком,
 - Мы к умирающему едем в дом,
 Он говорит, что в мире всe нам снится..
 Что волосы мои сейчас как шлем...
 Что все пройдет... Молчу - и надо всем
 Улыбка Даниила - тайновидца.

 26 июля 1916

Поэма конца

Из 10 главы
 Не довспомнивши, не допонявши,
 Точно с праздника уведены...
 - Наша улица! - Уже не наша...
 - Сколько раз по ней!..- Уже не мы...

 - Завтра с западу встанет солнце!
 - С Иеговой порвет Давид!
 - Что мы делаем? - Расстаемся.
 - Ничего мне не говорит

 Сверхбессмесленнейшее слово:
 Расстаемся. - Один из ста?
 Просто слово в четыре слога
 За которыми пустота.

 Стой! По-сербски и по-кроатски,
 Верно? Чехия в нас чудит?
 Расставание. Расставаться...
 Сверхестественнейшая дичь!

 Звук, от коего уши рвутся,
 Тянутся запредел тоски...
 Расставание - не по-русски!
 Не по-женски! Не по-мужски!

 Не по-божески! Что мы - овцы,
 Раззевавшиеся в обед?
 Расставание - по-каковски?
 Даже смысла такого нет.

 Даже звука! Ну просто полый
 Шум, - пилы, например, сквозь сон.
 Расставание - просто школы
 Хлебникова соловьиный стон

 Лебединый...
 Но как же вышло?
 Горячо высохший водоем -
 Воздух! Руку о руку слышно.
 Расставаться - ведь это гром

 На голову...Океан в каюту!
 Океании крайний мыс!
 Эти улицы слишком круты:
 Расставаться - ведь это вниз,

 Под гору...Двух подошв пудовых
 Вздох...Ладонь, наконец, и гвоздь!
 Опрокидывающий довод:
 Расставаться - ведь это врозь,

 Мы же - срошиеся...

 1924



Контакты
Адрес:  142784, г.Москва, поселение Внуковское, пос.Переделкино, ул.Павленко, д. 3
Дом-музей Б.Л.Пастернака
Хранитель:  Елена Леонидовна Пастернак
Директор:    Ирина Александровна Ерисанова
E-mail:  pasternakmuz@mail.ru
Телефоны:    +7(495)934-51-75
                       +7 926-118-28-58

Корней Чуковский «Волшебник Яхве»

Корней Чуковский «Волшебник Яхве»

Почему Корней Чуковский в одной из книг под своей редакцией назвал Бога волшебником?

2579 +

Ссылка

В советское время было очень сложно получить доступ к религиозной литературе. Корней Чуковский в 1960-х годах запросил разрешение на выпуск библейских преданий, адаптированных для детей известными писателями и литераторами под своей редакцией. Проект разрешили с оговоркой: в книге не должны упоминаться Бог и евреи, поэтому для Бога придумали псевдоним «Волшебник Яхве». Несмотря на это, весь тираж книги «Вавилонская башня и другие древние легенды», выпущенной издательством «Детская литература» в 1968 году, был уничтожен, а заново напечатали книгу только в 1990 году.

Неправда?

Поделиться

Метки: литература, библия, дети, евреи, запреты, ссср, христианство, цензура, чуковский

Источник: ru.wikipedia.org

Поляков "Гипсовый трубач или конец фильма"

Polyakov_-_Gipsovyii_trubach,_ili_konec_fil'ma

23. 23  Пророчество Синемопы

– Ну и что мы будем делать с вашим «Гипсовым трубачом»? - строго спросил Жарынин из клубов табачного дыма, будто Иегова из облака.
– Ну знаете! В конце концов, это вы мне позвонили, а не я вам! - возмутился Кокотов. - Вы меня сюда привезли, а не я вас! Если вы передумали, так и скажите и отвезите меня хотя бы до станции. У меня обследование.
– Бросьте! Все недуги от унынья и безлюбья!
– Какая здесь ближайшая станция?
– Ступино.
– Я серьезно!
– И я серьезно. Кстати, дорогой инженер человеческих душ, Ступино не по Ярославской дороге! Ладно, не пеньтесь! В вашем рассказе мне понравилось, что Львов каждый год приезжает к гипсовому трубачу. Это хорошо! Но в фильме, мой прозаический друг, должна быть история. Сюжет. Если мы с вами, конечно, упаси господи, не Сокуров или, не дай бог, поздний Тарковский. Но мы с вами не таковские! Наши герои не могут полтора часа просто бродить по экрану, ежась от амбивалентноети бытия! И еще мне не нравится, что героиня гибнет. Почему она? У насекомых, например, после совокупления гибнет самец, а иногда даже самка его просто сжирает. Почему гибнет она, а не вы?
– Тогда не было бы рассказа.

http://www.e-reading.club/chapter.php/92325/23/Polyakov_-_Gipsovyii_trubach,_ili_konec_fil'ma.html

Александр Алейник

Алейник Александр Аркадьевич родился в г. Горьком в 1952 г. Эмигрировал в США в 1989 г. Публикации стихов в русских журналах и альманахах США и газете "Новое Русское Слово". Для этой газеты и журнала "Слово": интервью с М. Айзенбергом, Вл. Рецептором, Л. Наврозовым, М. Волковой, Б. Окуджавой, М. Жванецким, В. Войновичем, А. Битовым и т.д. Вошёл в антологию Евтушенко "Строфы века", стр. 935-6: вторая часть триптиха "Экзерсис". С 1997 член ПЭН клуба, нью-йоркское отделение. Публикации стихов в международных журналах "Стрелец" , "Время и Мы"; журналах "Петрополь", "Постскриптум" и "Арион" в России.
http://jehovah-al.blogspot.ru/


Скрипач

I

Начинаться должно, как сказка на идиш:
то есть только за ворота вечером выйдешь -
попадаешь сразу в фиолетовое небо,
там звезда - направо, а луна - налево...
...и поплыл, как облако, не разбирая дороги,
над трубой и березой поджимаешь ноги,
- Эй! - кричишь скрипачу, - Ты зачем на крыше? -
а он водит-водит смычком... тебя не слышит,
потому что твой голос заслоняет скрипка,
и качается небо вокруг, как зыбка.

II

Он на витебской крыше, продавленной небом,
а звезда - направо, луна - налево...
он зажмурил веки, его от музыки отвлекают
птицы и люди, - те и другие летают.
Но если бы только они!... еще летит и телега
и лошадь летит, вроде гнедого снега.
А у лошади в животе, копытцами вверх летит жеребенок...
Что тут поделаешь, он и сам летает с пеленок,
всё это началось так давно  (посмотри хоть в "Бытие", хоть в "Числа")
и летать он раньше, чем ходить, научился.

III

К нему тут привыкли все: колодец, коза, корова.
Кобыла и балагула. Ночная звезда. Иегова.
Он отталкивается от травы. Он восходит без лестниц
в шатающееся небо. Ведь оно без него исчезнет.
Он понимает мир, как младенец сосок багровый,
с звездочкой молока, с мычащей в яслях коровой,
с курами на дворе, козой, корку жующей,
с Господом Богом на небе и на иконах живущим
кротким Христом-Спасителем, солдатом, пьющим с подружкой;
она у него на коленях, он - с недостаточной кружкой,
с умной рыбой в воде, с невесомым раввином
между звездой и луной, над местечком родимым...
Знает скрипач, что нужно нам для полета простого,
вот он сидит на крыше, там где был нарисован.

другое небо
 © Copyright: Александр Алейник, 2010

 

Разговор с Иеговой

Дорога - дева-недотророга.
Садишься в поезд и - пошла
ловить тебя и ради Бога,
оставь текущие дела.
Ты в поезде и ты уехал. 
Считай, теперь, пустился в путь.
Гляди в окно, всё было крахом, 
и всё же привело к успехам.
Ну что же ты - не баламуть.
Дорога - и в лицо пахнуло
удачей - воздухом - травой.
И ты, упрямой головой,
куда-то за поля стремишья.
Куда ты рвёшься? Изумишься,
когда себя поймёшь. Живой
ты, правда, вся загадка.
Что жизнь? Мгновение на век.
Родился только человек -
в могилу - и благая сказка
минует горы и моря.
Ты прожил? Хорошо! Не зря.
Что делал ты за годы жизни?
Я вырос. Дрался и любил.
Стихи писал. А жизнь, разбрызни.
Любовь? Давненько пережил.
Ты, Боже, опустись и спрыснем...
Не хочешь? Верно, я тебе
уж надоел? Живу и млею?
Я говорить о том рабею
с тобойю. Я в своей алчбе.
Ты занимаешься Вселенной.
Нам хорошо в своих Мирах.
Я чувствую - уходит страх
смертельной жизни, населенной
моим предвиденьем в дарах.
                                     25 авг 2015


© Copyright: Александр Алейник, 2015

Величанский А. Л.

ПОДЗЕМНАЯ НИМФА

Сборник стихов  1976-1977

МОЛИТВА РАХИЛИ

М.Х.

...Я их украла ненароком, Иегова,
Бог плодородья мужа моего,
его отца идеда — ей богу,
руки сами брали, не ведая того.


Сам посуди, ты ведь Бог мне лишь по мужу -
Бог Авраама и Исаака страх -
сам посуди — кругом нагая сушь, и
где-то вдали лишь горы или враг.


Как же не красть мне идолов домашних -
кров нужен сыну — не зря ж Ты даровал
силу моей измучившейся пашне -
сам посуди: Иосиф слишком мал.


Бог Авраама, пощади, коль виновата.
Тяжкий удел Ты дал своей рабе.
Семь лет объятий не родных и вороватых
в жёсткой и редкой пастушеской траве.


О, Иегова, мне в идолах нет нужды -
они в обмане папаше помогли.
Как не узнал мой муж объятий чуждых? -
это они своей наслали мглы.


Это они сестре моей подслепой
чрево отверзли — на зависть и на зло
рабе Твоей — шесть раз. Лишь на последок,
о, Иегова, мне тоже повезло.


О, Иегова, попомни моё горе:
в страхе, что сам он Лию предпочтёт,
ночь продала я за ветку мандрагоры -
как я топтала в пыли ту ветвь... И вот,


о, Иегова, ты снял с меня позор мой,
дал моей жажде живительный глоток -
В страхе своём он рек ему: «Убит пусть
будет укравший». Но настигавший рок


Ты отвратил от рабы раба Господня
и посрамил истуканов — под седлом
и подо мной... Ты свой завет исполнил -
скоро Ты дашь нам обетованный дом.


Ты с господином моим в ночи боролся
и пощадил Иакова, хоть Ты
наверняка сильней и выше ростом...
Не замечаю я этой хромоты.


Я их украла невзначай, о, Иегова!
Бог Авраама, приближается Исав...
Ты от отца нас спас, спаси нас снова,
крепким щитом надежде нашей став.


...Вот он — Исав. С залысинами плечи.
О, Иегова, я сделаю добро!
Вот господин мой пошёл ему на встречу,
семь раз склонясь и хромая на бедро.


226 стр.

Величанский А. Л.

Подземная нимфа 1976—1977.. — М.: Прометей, 1990. — С. 48.

Пепел слов. Т. 1. - М. Прогресс-Традиция, 2010. - 712 стр. ISBN 978-5-89826-342-3

Блаватская

РАЗОБЛАЧЕННАЯ ИЗИДА
Перевод К. Леонов, О. Колесников

Часть I.

"НЕПОГРЕШИМОСТЬ" СОВРЕМЕННОЙ НАУКИ

ГЛАВА I. СТАРЫЕ ВЕЩИ С НОВЫМИ ИМЕНАМИ

С первой главы и до последней английские переводчики еврейских священных книг неправильно передавали это значение. Как доказывает сэр У. Друммонд, они изменили даже написание имени Бога. Например, El, если оно написано правильно, читается Al, ибо оно в оригинале — Ал, и по Хигинсу это слово означает бога Митру, Солнце, сохранителя и спасителя. Сэр У. Друммонд доказывает, что Beth-El означает в своем буквальном переводе дом Солнца, а не Бога. "El в составе имен канаанитов не означает бог, но Солнце. [53] Таким образом теология исказила древнюю теософию, а наука исказила древнюю философию.<<39>>
39 Крайняя необходимость совершения таких благочестивых обманов или подделок со стороны отцов церкви первых веков и со стороны богословов позднейших времен становится очевидной, если мы учтем последствия оставления слова в оригинале таким, каким оно было — ведь, тогда каждому, кроме посвященных, бросалось бы в глаза, что Иегова Моисея и солнце — одно и то же. Большинство людей, которым неизвестно, что иерофанты древности считали наше видимое солнце только эмблемой центрального невидимого духовного Солнца, — обвинили бы Моисея (как это уже сделали некоторые современные комментаторы) в звездопоклонстве, короче говоря — в неприкрытом сабеизме.

В то время как чудеса, записанные в Библии, стали у христиан признанными фактами, не верить которым уже считалось неверностью, отступничеством, — повествования об удивительных происшествиях и чудесах, находимые в "Атхарваведе",<<87>> вызывают у них презрение и рассматриваются, как доказательства дьявольщины. И все же, в более чем в одном отношении, несмотря на нежелание некоторых санскритологов, мы можем показать тождественность между этими двумя. Кроме того, так как теперь учеными доказано, что Веды появились на много веков раньше еврейской Библии, то, если было заимствование одной от другой — легко сделать вывод что тогда — не индийские священные книги можно обвинять в плагиате. 
<87>Прежде всего, их космогония показывает, как ошибочно было мнение, преобладающее среди цивилизованных наций, что Брахму индусы когда-либо считали своим главным, верховным богом. Брахма — второстепенное божество и, подобно Иегове, является "двигателем вод". Он есть творящий бог и в своих аллегорических изображениях обладает четырьмя головами, что соответствует четырем странам света. Он — демиург, архитектор мира.

Во всех примитивных религиях "Сын Отца" есть творящий Бог, т. е. Его мысль, ставшая видимой; и в дохристианской эре, от индийской Тримурти до трех каббалистически объясняемых голов еврейских священных писаний триединое божество каждой нации полностью определяется и обосновывается в своих аллегориях. В христианском вероисповедании мы видим только искусственную прививку новой ветки на старый ствол; и принятие греческой и римской церквями символической лилии, которую держит архангел в момент благовещания, показывает мысль в точности того же самого метафизического значения.
Лотос — продукт огня (тепла) и воды, отсюда — двойной символизм духа и материи. Бог Брахма является вторым лицом Троицы, каковыми являются Иегова (Адам-Кадмон) и Озирис или скорее Пэмандр, или сила божественной мысли Гермеса, ибо Пэмандр представляет собою корень всех египетских солнечных богов. Вечный есть Дух Огня, который возбуждает и оплодотворяет и развивает в конкретную форму все, что порождено из воды или изначальной земли, вышедшей из Брахмы. Но вселенная сама есть Брахма, и он есть вселенная. Это философия Спинозы, которую он выводит из учения Пифагора; и она та же самая философия, за которую Бруно принял мученическую смерть. Насколько христианское богословие заблудилось, ушло в сторону от своей отправной точки, показано в этом историческом факте. Бруно был казнен за толкование символа, принятого первоначальными христианами и разъясненного апостолами! Ветка водяной лилии бодхисаттвы, а позднее ангела Гавриила, представляющая символ огня и воды или идею творения и порождения, разработана в самом раннем догмате таинства крещения.

Но есть мифы, которые говорят сами за себя. К этому классу мы можем причислить двуполых первосозидателей всех космогоний. Греческий Зевс-Зен (эфир) и Катония (хаотическая земля) и Метис (вода) его жены; Озирис и Изида-Латона — первый бог также представляет эфир — первую эманацию верховного божества, Амона, первичного источника света; богиня опять-таки землю и воду; Митра (Mithras),<<134>> скалорожденный бог, символ мужского земного огня или олицетворение изначального света, и Митра (Mitra), богиня огня, одновременно его мать и жена; чистый элемент огня (действующий, или мужской, принцип) рассматривается как свет и тепло в соединении с землей и водой (женский, или пассивный, элемент космического зарождения). Митра есть сын Борджа, персидской земной горы, откуда он вылетает в виде луча света; Брахма, бог огня и его богатая потомством супруга; и индийская Унгхи, сияющее божество, из тела которой исходят тысячи потоков славы и семь языков пламени, и в чью честь Сагнику брахманы до нынешнего дня поддерживают постоянный огонь; Шива, олицетворяющий земную гору индусов — Меру (Гималаи). Этот ужасный бог огня, про которого легенда говорит, что он спустился с неба, подобно еврейскому Иегове, в столбе огня, и еще дюжина других архаических двуполых божеств, которые все громко провозглашают свое скрытое значение. И что же другое могут означать эти двойственные мифы, как не физико-химический принцип первоначального созидания? Первое раскрытие Верховной Причины в своем тройном проявлении как дух, сила и материя; божественная корреляция в своей точке отправления в эволюцию, аллегоризированная, как бракосочетание огня и воды, продуктов электризующего духа, союз мужского действующего принципа с женским пассивным элементом, которые становятся родителями их теллурического дитяти, космической материи, первоматерии, чей дух есть эфир, астральный свет!

Для незнакомого с эзотерическими доктринами древних очень трудно утверждать, что думали они о небесных телах. Хотя филология и сравнительная теология и начали трудную аналитическую работу, они все еще получили очень скудные результаты. Аллегорическая форма повествования часто уводила наших комментаторов настолько далеко в сторону, что они путали причины и следствия и наоборот. В обманчивом феномене корреляции сил, даже величайшие наши ученые испытывают большие затруднения, чтобы объяснить какая из этих сил причина, а какая следствие, поскольку, каждая может изменяться и поочередно быть тем и другим. Так если мы спросили бы физиков: "Свет ли генерирует тепло, или последнее производит свет?" то, по всей вероятности, получили бы ответ, что это, конечно, свет дает тепло. Отлично; но, как? Создает ли великая Причина сначала свет, или Она сначала создает солнце, которое считается единственным источником света, а, следовательно, и тепла? Эти вопросы, на первый взгляд, могут показаться невежественными, но если мы рассмотрим их глубже, они будут выглядеть иначе. В "Книге Бытия" сказано, что "Господь" вначале сотворил свет и три дня и три ночи прошло, пока Он сотворил солнце, луну и звезды. Этот величайший промах, с точки зрения точной науки, доставил много радости материалистам. Они бы могли смеяться вдоволь, если бы их доктрина о том, что наш свет и тепло получаемы от солнца, была бы неприкосновенной. До недавнего времени ничто не угрожало этой теории, которая, за неимением лучшей, по выражению проповедника "самоотверженно царствует в Империи Гипотез". Древние солнцепоклонники считали Великого Духа, как бога-природы, идентичного с природой, а солнце, как божество, "в котором пребывает Владыка Жизни". Гама, есть солнце, согласно индусской теологии, а "солнце является источником душ и всей жизни" [249, I, 290]. Агни, "божественный огонь", божество индусов, есть солнце,<<196>> ибо огонь и солнце это одно. Ормазд есть свет, Бог-Солнце или Жизнедатель. В индусской философии "души рождаются из мировой души и возвращаются к ней, как искры к огню".<<197>> А в другом месте сказано, что "солнце есть душа всего сущего, все произошло от него и вернется к нему",<<198>> это значит, что солнце подразумевается здесь аллегорически и это относится к центральному, невидимому солнцу, Богу, чье первое проявление есть Сефира, эманация Эн-Соф, короче говоря — Свет.
"И я видел: и вот бурный ветер шел от севера, великое облако и клубящейся огонь, и сияние вокруг него", — повествует Иезекииль (I, 4, 22 и т. д.), — "...а над подобием престола было как бы подобие человека вверх на нем. И видел я как бы пылающий металл, как бы вид огня внутри его вокруг". А Даниил говорит о "древних временах", о каббалистическом Эн-Соф, что "престол Его — как пламя огня, колеса Его — пылающий огонь. Огненная река выходила и проходила пред Ним" [Даниил, VII, 9, 10]. Как у язычников дворец Сатурна был из пламени и на седьмом небе, так и у еврейского Иеговы "дворец из огня на седьмом небе" [Енох, XIV, 7].

Постоянный конфликт между мировыми религиями — христианством, иудаизмом, язычеством, брахманизмом, происходит из нижеследующего единого источника: Истина известна только немногим; остальные, не желая снять завесу со своих собственных сердец, воображают, что она ослепляет глаза соседа. Бог всех экзотерических религий, включая и христианскую, несмотря на его претензии на тайну, есть идол, выдумка, и не может быть ничем другим. Моисей, наглухо укутавшись в завесу, говорит жестоковыйным множествам о Иегове, жестоком антропоморфическом божестве, как о высочайшем Боге, глубоко захоронив в глубинах своего сердца истину, о которой нельзя "ни говорить, ни раскрывать ее". Капила рубит острым клинком своих сарказмов брахманистских йогов, которые притворяются, что они в своих мистических видениях видели ВЫСОЧАЙШЕГО ЕДИНОГО. Гаутама Будда скрывает истину под непроницаемым одеянием метафизических тонкостей и рассматривается потомками, как атеист. Пифагора с его аллегорическим мистицизмом и метемпсихозом считают ловким обманщиком, а за ним такую же оценку получают другие философы, например, Аполлоний и Плотин, о которых обычно говорили, как о визионерах, если не как о шарлатанах. Платона, чьи труды никогда не были прочитаны большинством наших великих ученых иначе, как только поверхностно, многие из его толкователей обвиняли в нелепостях и ребячествах, и даже в незнании своего собственного языка,<<234>> по всей вероятности за высказывание о высочайшем, что "понятие такого рода не может быть выражено словами, подобно другим заучиваемым предметам";<<235>> а также за нахождение у Пифагора слишком частого применения "завуалировки". Мы могли бы заполнить целый том именами неправильно понятых мудрецов, чьи сочинения — лишь потому, что наши материалистические критики не в силах поднять закрывающую их завесу — предаются забвению, как мистические нелепости. Наиболее значительна черта этой, кажущейся непостижимой тайны, может быть, заключается в укоренившейся привычке большинства читателей судить о сочинении по его словам и недостаточно выраженным идеям, не касаясь духа самого произведения. Часто оказывается, что философы, принадлежащие совсем различным школам, употребляют множество неодинаковых выражений, некоторые из них затемненные и метафорические — все образные, и все же говорят об одном и том же предмете. Подобно тысячам расходящихся лучей одного огненного шара, каждый луч, тем не менее, ведет к центральной точке; так и каждый мистический философ — будь это восторженно преданный энтузиаст подобно Генри Мору; раздражительный алхимик, прибегающий к базарной фразеологии — подобно своему противнику Евгению Филалету, и атеист (?) подобно Спинозе, — все они имели в виду один и тот же предмет — человека. Однако, Спиноза является тем, кто, пожалуй, дает вернейший ключ к части ненаписанной тайны. В то время, как Моисей запрещает "сотворять изображения" Того, чье имя не должно произноситься всуе, Спиноза идет дальше. Он делает ясный вывод, что Бога даже нельзя описывать. Человеческий язык совсем не подходит, чтобы выразить идею об этом "Существе", которое совершенно уникально. Спиноза ли или христианские богословы — кто из них прав в своих предпосылках и выводах — мы представляем решать читателю самому. Каждая попытка в противоположном направлении приводит нацию к тому, что она антропоморфизирует то божество, в которое верует. И результат тот, что дает Сведенборг. Вместо того, чтобы сказать, что Бог сотворил человека по своему образу и подобию, нам, поистине, следовало бы сказать, что "человек выдумывает Бога по своему собственному образу" [261], забывая, что он воздвиг для поклонения свое собственное отражение.

"Философы огня" через своего главу Роберта Фладда утверждали, что симпатия есть плод света, а "антипатия ведет свое начало из тьмы". Кроме того, они учили, как и каббалисты, что "противоположности в природе происходят от единой вечной сущности или из корня всего сущего". Таким образом, первопричина есть породитель как добра, так и зла. Творец — который не есть Высочайший Бог — является отцом Материи, которая дурна, так же как и духа, который, эманируя из высочайшей, невидимой причины, проходит через него, как через проводник, и наполняет всю вселенную.
"Несомненно", — говорит Роберт ди Флуктиб (Роберт Фладд), — "что так же, как существует бесконечное разнообразие видимых тварей, так же существует бесконечное разнообразие невидимых тварей различной природы во вселенской машине. Через таинственное имя Бога, которое Моисей так стремился услышать и узнать от него (Иеговы), когда он получил от него этот ответ: Иегова есть мое вечное имя. Что касается другого имени, то оно настолько чистое и простое, что не может быть ни расчленено, ни составлено, ни правильно произнесено человеческим голосом... все другие имена включены в него, ибо оно содержит в себе свойства: как отказа, так и желания; как лишения, так и достатка: как смерти, так и жизни; как проклятия, так и благословения; как зла, так и добра (хотя идеально в нем нет ничего дурного), ненависти и разногласия; и, следовательно, симпатии и антипатии" [171, с. 173].

333 Во втором томе нашего труда мы ясно докажем, что Ветхий Завет упоминает более, чем одного бога, которым поклонялись израильтяне. Эль-Шади Авраама и Якова не есть Иегова Моисея или Господь Бог, которому они поклонялись 40 лет в пустыне. И Бог воинств Амоса не есть, если мы должны верить его собственным словам, Бог Моисея, синайское божество, ибо вот что мы читаем у него: "Ненавижу, отвергаю праздники ваши... не призрю на благодарственную жертву из тучных тельцов ваших... Приносили ли вы Мне жертвы и хлебные дары в пустыне в течение сорока лет, дом Израилев? Вы носили скинию Молохову и звезду бога вашего Ремфана [Сатурна], изображения, которые вы сделали для себя. За то Я переселю вас за Дамаск, говорит Господь, Бог Саваоф — имя Ему!" [Амос, V, 21-27].

Волошин Максимилиан

Максимилиан Александрович Волошин (1877–1932). Поэт и переводчик, художник и критик, он на первое место ставил оригинальное творчество, в котором действительность претворялась магически, под пером или кистью возникала «новая жизнь»: не «пересказ действительности», а «созданная действительность». Документальная фиксация прожитого – в дневниках или мемуарах – представлялась ему низшим по уровню воспроизведением бытия, сырьем.
Мемуарная проза Максимилиана Волошина
Вести дневник Максимилиан Александрович начал в 1890 году, будучи учеником третьего класса гимназии.

 История Черубины 

 Наш герб{8}
Червленый щит в моем гербе,
И знака нет на светлом поле.
Но вверен он моей судьбе,
Последней – в роде дерзких волей.

Есть необманный путь к тому,
Кто спит в стенах Иерусалима,
Кто верен роду моему,
Кем я звана, кем я любима;

И – путь безумья всех надежд,
Неотвратимый путь гордыни,
В нем – пламя огненных одежд
И скорбь отвергнутой пустыни…

Но что дано мне в щит вписать?
Датуры тьмы иль розы храма?
Тубала медную печать
Или акацию Хирама?


{8} «Наш герб» было опубликовано в составе подборки стихов Дмитриевой – во втором номере «Аполлона» (вышел 15 ноября 1909 г.) Тубал – мифический основатель металлургии, иначе Тувал-Каин («отец кузнецов»). Хирам-Авив – легендарный финикийский литейщик («тезка» тирского царя), участвовавший в строительстве храма Иеговы, возведенного царем Соломоном в Иерусалиме. На могилу Хирама, убитого алчными подмастерьями, были возложены ветви акации – символ вечности духа и добрых дел.


Наш герб{8} Червленый щит в моем гербе, И знака нет на светлом поле. Но вверен он моей судьбе, Последней – в роде дерзких волей. Есть необманный путь к тому, Кто спит в стенах Иерусалима, Кто верен роду моему, Кем я звана, кем я любима; И – путь безумья всех надежд, Неотвратимый путь гордыни, В нем – пламя огненных одежд И скорбь отвергнутой пустыни… Но что дано мне в щит вписать? Датуры тьмы иль розы храма? Тубала медную печать Или акацию Хирама?

Ян Парандовский

Ян Парандовский Польский писатель.

Алхимия слова

Тайны ремесла

Но в человеке, как творце языка, действует и еще нечто, что можно было бы назвать поэтическим инстинктом. До того как человек заслужил себе аристотелевское определение zoon politikon – общественное животное, он уже давно дорос до права называться zoon poietikon – поэтическое животное. Чей глаз подхватил впервые сходство между совой и определенным состоянием человеческого духа и смелой параболой закрепил навеки это сходство в прилагательном «осовелый»? Чей издевательский смех застыл навсегда в глаголах «съежиться», «ощетиниться», «остолбенеть»? Кто закрепил необычные ассоциации в выражениях «кипеть гневом», «тонко прясть», «вбить в голову» в их переносных значениях? Кто слил в одно два чувственных восприятия из разных сфер и заговорил о «едком голосе», предвосхитив поэтов, которым Рибо приписывает обладание l'audition colqree – цветовым слухом? Кто задержал в лете журавля и приказал ему наклониться над колодцем? Мы этого никогда не узнаем. До того как по недоразумению в польском языке возникло прилагательное sedziwy (седой), это слово правильно звучало как szedziwy (покрытый инеем), и старческую седую голову уподобляли заиндевелым зимой деревьям. В польском слове zgryzota (огорчение, забота) заключен глагол gryzc (грызть), а в слове troska (забота, беспокойство) – глагол trzaskac (трескать, ударять, хлопать). Бог, богатый, убогий, польское zboze (рожь, зерно, хлеб) составляют цепь метафор, связующих между собой небо, землю и человеческую долю. Еще до того как явились поэты и поведали о кровоточащих тайнах своего сердца, неизвестный гений соединил в нескольких языках два понятия в одно слово: муку и страсть (passion, Leidenschaft) – и, подобно сикстинскому Иегове, одним мановением вызвал из мрака великий мир человеческих чувств.

Илья Оганджанов

Оганджанов Александр Иванович

В стихах Ильи идет разговор автора и мира природы, автора и вечности, автора и Бога... и все эти разговоры со своей, индивидуальной интонацией - вполголоса (очень точное название для сборника).

  Оганджанов пишет темно, в моем понимании - что читаешь его, словно долго и  не торопясь идешь, идешь наощупь, следуя его метафорам, проверяешь дорогу, а когда выйдешь, поймешь, что не зря шел.  Что-то  возникло в твоей душе, что-то душа твоя узнала и о себе самой, что-то открылось тебе еще неизвестное.

 Дым и пепел,
с вами родство моё непреложно.
Младший брат ваш,
с детства я вам подражал:
пепел посею – дым пожинаю.
В вас обретал я новые силы,
и будущее снилось мне –
дыма увядший нарцисс,
только такие цветут на пепелище сердца.
С вами читал я страницы бессонниц и заучил наизусть:
нет в человеческом голосе силы равной человеческой скорби.
С карканьем стая ворон срывается с губ.
Слово моё – легче дыма,
бесплоднее пепла.

О вероломство кровников,
вотчина пепла – земля,
небо застлано дымом,
лишь у меня нет доли в наследстве,
но я не ропщу,
я бы не вынес чёрной работы забвенья,
мне бы справиться с малым наделом
на границе меж дымом и пеплом –
с душой.

Как же хорош его сплав звука, скрытого ритма и глубины слова. В русской словесности (в верлибре, конечно же ) такого я еще не видел. В зарубежной — да, но в том то и дело — Оганджанов русский поэт, вразумительно и красиво («а все таки — красиво все это» — сказал  Феофан Грек Андрею, явившийся ему в разграбленном храме),   вразумительно и красиво говорящий о запредельных вещах. В каждой его вещи — трагедия человечества, наша печаль, тоска (полнолунье тоски — это даже уже не тоска — крайняя точка). В этом восприятии жизни, он, пожалуй, ученик Георгия Иванова
(«Потом над морем ласково протянется
Прозрачный всепрощающий дымок
И тот, кто мог помочь и не помог,
В предвечном одиночестве останется»)

Каждая его вещь — это поток сознания о бытии, о Боге, это как бы точка в пространстве и времени, с одной стороны которой — прошедшая вечность, с другой — бесконечность грядущая, а он — оказался здесь и с надеждой озирает округу, с последней надеждой на присутствие Божие.

будто Будда        и лотоса лопасти       вóды Леты взбивают
Аллаху хвала Магомету ль
но магмы Корана не ведают Веды
Саваоф ли       и ухают совы       Иегова
то ли Христос
но в ладони вколочены крепко кротости гвозди

Господи Господи как же имя Твоё

я искал его в шуме и гаме и втуне и всуе
я по листьям осенним старался его разгадать как по рунам
я его прозревал в каждом звуке зурны и валторны и бубна
я его не расслышал
когда ветер схлестнулся с волной

Господи как же имя имя яви мне своё
чтобы мне повторять его неустанно