Оганджанов Александр Иванович
В стихах Ильи идет разговор автора и мира природы, автора и вечности, автора и Бога... и все эти разговоры со своей, индивидуальной интонацией - вполголоса (очень точное название для сборника).
Оганджанов пишет темно, в моем понимании - что читаешь его, словно долго и не торопясь идешь, идешь наощупь, следуя его метафорам, проверяешь дорогу, а когда выйдешь, поймешь, что не зря шел. Что-то возникло в твоей душе, что-то душа твоя узнала и о себе самой, что-то открылось тебе еще неизвестное.
Дым и пепел,
с вами родство моё непреложно.
Младший брат ваш,
с детства я вам подражал:
пепел посею – дым пожинаю.
В вас обретал я новые силы,
и будущее снилось мне –
дыма увядший нарцисс,
только такие цветут на пепелище сердца.
С вами читал я страницы бессонниц и заучил наизусть:
нет в человеческом голосе силы равной человеческой скорби.
С карканьем стая ворон срывается с губ.
Слово моё – легче дыма,
бесплоднее пепла.
О вероломство кровников,
вотчина пепла – земля,
небо застлано дымом,
лишь у меня нет доли в наследстве,
но я не ропщу,
я бы не вынес чёрной работы забвенья,
мне бы справиться с малым наделом
на границе меж дымом и пеплом –
с душой.
Как же хорош его сплав звука, скрытого ритма и глубины слова. В русской словесности (в верлибре, конечно же ) такого я еще не видел. В зарубежной — да, но в том то и дело — Оганджанов русский поэт, вразумительно и красиво («а все таки — красиво все это» — сказал Феофан Грек Андрею, явившийся ему в разграбленном храме), вразумительно и красиво говорящий о запредельных вещах. В каждой его вещи — трагедия человечества, наша печаль, тоска (полнолунье тоски — это даже уже не тоска — крайняя точка). В этом восприятии жизни, он, пожалуй, ученик Георгия Иванова
(«Потом над морем ласково протянется
Прозрачный всепрощающий дымок
И тот, кто мог помочь и не помог,
В предвечном одиночестве останется»)
Каждая его вещь — это поток сознания о бытии, о Боге, это как бы точка в пространстве и времени, с одной стороны которой — прошедшая вечность, с другой — бесконечность грядущая, а он — оказался здесь и с надеждой озирает округу, с последней надеждой на присутствие Божие.
будто Будда и лотоса лопасти вóды Леты взбивают
Аллаху хвала Магомету ль
но магмы Корана не ведают Веды
Саваоф ли и ухают совы Иегова
то ли Христос
но в ладони вколочены крепко кротости гвозди
Господи Господи как же имя Твоё
я искал его в шуме и гаме и втуне и всуе
я по листьям осенним старался его разгадать как по рунам
я его прозревал в каждом звуке зурны и валторны и бубна
я его не расслышал
когда ветер схлестнулся с волной
Господи как же имя имя яви мне своё
чтобы мне повторять его неустанно
В стихах Ильи идет разговор автора и мира природы, автора и вечности, автора и Бога... и все эти разговоры со своей, индивидуальной интонацией - вполголоса (очень точное название для сборника).
Оганджанов пишет темно, в моем понимании - что читаешь его, словно долго и не торопясь идешь, идешь наощупь, следуя его метафорам, проверяешь дорогу, а когда выйдешь, поймешь, что не зря шел. Что-то возникло в твоей душе, что-то душа твоя узнала и о себе самой, что-то открылось тебе еще неизвестное.
Дым и пепел,
с вами родство моё непреложно.
Младший брат ваш,
с детства я вам подражал:
пепел посею – дым пожинаю.
В вас обретал я новые силы,
и будущее снилось мне –
дыма увядший нарцисс,
только такие цветут на пепелище сердца.
С вами читал я страницы бессонниц и заучил наизусть:
нет в человеческом голосе силы равной человеческой скорби.
С карканьем стая ворон срывается с губ.
Слово моё – легче дыма,
бесплоднее пепла.
О вероломство кровников,
вотчина пепла – земля,
небо застлано дымом,
лишь у меня нет доли в наследстве,
но я не ропщу,
я бы не вынес чёрной работы забвенья,
мне бы справиться с малым наделом
на границе меж дымом и пеплом –
с душой.
Как же хорош его сплав звука, скрытого ритма и глубины слова. В русской словесности (в верлибре, конечно же ) такого я еще не видел. В зарубежной — да, но в том то и дело — Оганджанов русский поэт, вразумительно и красиво («а все таки — красиво все это» — сказал Феофан Грек Андрею, явившийся ему в разграбленном храме), вразумительно и красиво говорящий о запредельных вещах. В каждой его вещи — трагедия человечества, наша печаль, тоска (полнолунье тоски — это даже уже не тоска — крайняя точка). В этом восприятии жизни, он, пожалуй, ученик Георгия Иванова
(«Потом над морем ласково протянется
Прозрачный всепрощающий дымок
И тот, кто мог помочь и не помог,
В предвечном одиночестве останется»)
Каждая его вещь — это поток сознания о бытии, о Боге, это как бы точка в пространстве и времени, с одной стороны которой — прошедшая вечность, с другой — бесконечность грядущая, а он — оказался здесь и с надеждой озирает округу, с последней надеждой на присутствие Божие.
будто Будда и лотоса лопасти вóды Леты взбивают
Аллаху хвала Магомету ль
но магмы Корана не ведают Веды
Саваоф ли и ухают совы Иегова
то ли Христос
но в ладони вколочены крепко кротости гвозди
Господи Господи как же имя Твоё
я искал его в шуме и гаме и втуне и всуе
я по листьям осенним старался его разгадать как по рунам
я его прозревал в каждом звуке зурны и валторны и бубна
я его не расслышал
когда ветер схлестнулся с волной
Господи как же имя имя яви мне своё
чтобы мне повторять его неустанно
Комментариев нет:
Отправить комментарий