1895 - Шуф Владимир

Шуф Владимир Александрович

(1863 — 1913) — русский поэт Серебряного века, прозаик, журналист; наиболее часто использовал псевдоним «Борей». По семейным преданиям, российская ветвь генеалогического древа Шуфов восходила к немцу-библиотекарю, приглашённому царицей Анной Иоанновной из Баварии. Впоследствии ему было пожаловано дворянское звание. Начало литературной деятельности Владимира Шуфа следует отнести к 1884 году, когда первое его стихотворение появилось в «Неделе». Затем поэтом был издан в 1890 году его первый сборник «Крымские стихотворения». В августе 1892 года в «Вестнике Европы» появилась его большая лирическая поэма «Баклан». Оправившись от болезни, он поступил на службу в Симферопольскую казённую палату. В 1892 году он вместе с другом-татарином Османом приехал в Петербург, где стал сотрудником рабочей газеты «Петербургский листок». Некоторое время он был и её редактором. Одновременно Владимир публикует свои поэтические произведения в журналах «Осколки», «Шут» и в других изданиях. Он знакомится с Фетом, завязывает дружбу с Владимиром Соловьёвым. К этому периоду относится также издание его книги «Могила Азиса». Владимир Александрович Шуф умер 8 ноября 1913 года, сорока девяти лет, от чахотки, в своем небольшом доме возле Ялты. Могила поэта утеряна, но известно, что похоронен он был на Массандровском кладбище Ялты.
Наряду с А. Куприным, И. Буниным, В. Рудич, Ю. Айхенвальдом, В. Волкович-Вель и др. литераторами, В. Шуф со сборником сонетов «В край иной…» где, по словам автора, «рассказана история души, ищущей Бога», был включен в состав претендентов на Пушкинскую премию 1909 г., и его произведения были удостоены комиссией «Почётного Пушкинского отзыва».

Могила Азиса

Крымские легенды и рассказы

С.-Петербург
1895

НЕНЕКЕДЖАН-ХАНЫМ

- Тебя послал Салтин-бей? Говори!
   - Он сказал, что джигиты увозят своих невест, когда не купишь калымом.
   - Встань, Гира! Я не ханская дочь больше! Я бегу из дому, как простая татарка... Теперь Ненекеджан беднее всех девушек в Бахчисарае: у нее есть только любящее сердце.
   Ненекеджан сделала знак рукою. Гира, поцеловав полу ее одежды, поднялась с ковра и вышла из комнаты гарема. На пороге молодая еврейка обернулась на мгновенье. Злая усмешка мелькнула на ее губах, большие черные глаза, бледное лицо выразили дикую ненависть. Неслышно ступая, еврейка скользнула в другую дверь ханского сераля. Дверь эта вела в покои любимой наложницы Тохтамыш-хана.
   По саланчикской дороге, вившейся в гору от Бахчисарая, ехал всадник. Был жаркий полдень, солнце раскалило окрестные скалы, и по белой дороге за всадником и его лошадью бежала черная тень. Но сам всадник казался чернее своей тени: на нем были темное длинное платье и шляпа раввина, Иегуда Бейм, прозванный караимами "черным рабби", возвращался из города.
   Едва он свернул за поворот дороги на своем взмыленном иноходце, ему послышался звонкий стук подков по голому камню, и впереди задымилось облачко пыли. Кто-то ехал навстречу. В то время, встречаясь в пустынном месте, люди зорко всматривались друг в друга и держались настороже. Иегуда Бейм незаметно освободил рукоять кинжала, скрытого в его широкой одежде. Статный наездник приближался к раввину. Кавказская кольчуга блестела под богатым синим чекменем, отсвечивая на груди. Кривая сабля джигита в сафьянных, окованных серебром ножнах, побрякивая, билась по вспененным бокам гарцующего скакуна. Круглая бахчисарайская шапочка, сдвинутая набекрень, словно чудом держалась на взбитых сзади густых и курчавых волосах молодого наездника. По румяному лицу, белым зубам, сверкавшим в улыбке из-под каштановых лихих усов, по смелому взгляду, Иегуда Бейм узнал в джигите славного Салтин-бея, сераскира кипчакской орды. Бея не трудно было признать в нем: только у беев бывает такой конь, золоченые стремена, драгоценный набор оружия и сбруи.
   Всадники разъехались сперва друг от друга - правой рукой ловчее послать приветствие или удар, смотря по надобности и случаю. Впрочем, мирный караимский раввин едва ли мог вызвать опасение у татарского воина. Салтин-бей почти не обратил на него внимания. Задумчиво ехал джигит, и с губ его легким вздохом слетало милое имя: "Ненекеджан!".
   - Ненекеджан! - тихо шептал и молодой раввин, смотря на дальние голубые горы, на лазурное небо и одинокое облачко, спешившее к горизонту. Но тотчас густые черные брови раввина мрачно сдвигались, и горькая усмешка мелькала на бледном лице.
   Крутая, кремнистая дорога вилась все выше и выше, и скоро отвесные, голые скалы Чуфута грозно поднялись над головою Иегуды Бейма. Зубчатые стены и башни города караимов на недоступной вышине тянулись по самому краю стремнины. Странный народ жил в этой странной крепости. Потомки херсонесских самарян и хазар, принявших иудейскую веру, караимы одевались и говорили по-татарски, молились в своих синагогах единому Иегове, отвергали талмуд и подчинялись сынам Корана. Хан и Иегова были их властителями. Они пели татарские песни и псалмы Давида. Мусульмане не трогали их, позволяли им заниматься торговлей и собирали с них подати, но относились к "чуфутам" - "жидам" с нескрываемым презреньем. Татары считали их даже за прокаженных и говорили, что у каждого караима на голове неизлечимые язвы. Но караимы были полезны и нужны ленивым и воинственным поклонникам пророка. Никто не умел так искусно выделывать зеленый, желтый и красный сафьян, как караимы. Их сады были хорошо обработаны, а купцы-коробейники доставляли татарам все необходимые предметы. Караим, в случае нужды, умел прислужиться. Все же мирные и тихие по своим вкусам и занятиям, находясь под мощной защитой крымского хана, караимы не могли считать себя в полной безопасности от грабежей и набегов соседних кочующих орд и племен. Они ютились на неприступных скалах Мангуба и Чуфута, окружали свои жилища крепкими стенами и башнями. Особенно дорог им был Чуфут-Кале с его Мейдан-Дагом, напоминавшим Масличную гору, и похожей на Иepyсалимскую, Иосафатовой долиной, долиной будущего воскресения мертвых. Там, в тени барбарисов и кизиловых деревьев, покоилось кладбище их предков, и белели каменные двурогие гробницы. В "галуте" - пленении, караимы вздыхали о своей далекой Палестине и ждали Мессии, своего избавителя. Управляемые своим гахамом, -первосвященником и старейшинами, караимы жили замкнутою жизнью в Чуфуте, где, по сказаниям их летописцев, поселились их предки еще за 500 лет до Р. X. У них были свои ученые, богословы и раввины. Не последнее место среди них занимал молодой рабби Иегуда Бейм, считавшийся знатоком древнееврейской письменности и писавший религиозно-философские сочинения с полемическим оттенком. Поклонник "чистого библеизма", он был горячим противником фанатических Бэн-Акиб. Его поэтические псалмы, полные грусти о невозвратимом и далеком Сионе, были так же популярны среди караимов, как и его ученые трактаты, говорившие о глубокой мысли и строгой религиозности их творца.
   По крутой тропинке поднялся Иегуда Бейм к двум главным башням города. Тяжелые, окованные грубыми кусками железа, ворота широко отворились перед ним, загремев цепями. Раввин ехал по узкой улице, выдолбленной в голой скале и окруженной низенькими каменными строениями. Подковы лошади звонко стучали по камню. В открытые двери домов видно было, как суетились около тандуров - печей, вырытых в земляном полу комнат, старые и молодые караимки в чадрах и в цветных бешметах; на улице попадались высокие и важные фигуры караимов в белых чалмах и черных халатах, бородатые лица с большими грустными глазами. Встречные почтительно кланялись раввину и давали ему дорогу. У почерневшей угловой башни стоял часовой с пикой и мирно кормил голубей. Голуби сидели на руках, плечах, на древке пики караимского воина, толпились у его ног и клевали зерна из его протянутой ладони.
   Налево виднелся кенас, соборная синагога. Здесь Иегуда Бейм слез с лошади и, отдав ее слуге, вошел в двери соседнего здания. Это был дом раввина.
   Каменное двухэтажное строение неправильной формы, дом Иегуды Бейма, несколько напоминало башню. Оно прилепилось на самом краю чуфуткальской скалы, и его, похожие на бойницы, окна выходили прямо в пропасть. Отсюда в ясные дни, и особенно в часы заката, было видно за вершинами гор далекое синее море, чуть приметной чертой отделявшееся от небесного горизонта. В дом вела окованная железом дверь с тяжелым кольцом и засовами. В комнатах, окрашенных какой-то краской, с разными дубовыми потолками, было прохладно и тихо. Сюда не долетал ни один звук из широкого мира, лежавшего там, далеко внизу, где синели глубокие долины и ущелья. Спокойствие и мир царили здесь на высоте, за толстыми каменными стенами.
   Иегуда Бейм сидел, облокотившись на руку, над свертком старинной библии в кожаном, окованном серебром, ковчежце. Это была драгоценность караимской синагоги, древнее Пятикнижие, написанное по преданиям во времена Моисея. Еврейские письмена местами уже стерлись на желтом пергаменте. Кругом, на столе и полках, лежало множество других караимских рукописей: "Яд-Гахзако", "Мыцвос Маймонида", "Сабель Гайруше"... Генуэзский светильник бросал в сумерках вечера мигающий отблеск на страницы Пятикнижия, и бледное лицо молодого раввина, оттененное черной, слегка раздвоенной, бородой. Большие, характерно еврейские глаза задумчиво склонялись на книгу.
   - "Аз есмь Господь Бог твой..." - читал рабби Бейм великую заповедь, начертанную на скрижалях завета. Он тихо провел рукой по лбу... - Человек, травы, цветы, водоросли морей, животное и птица, - проговорил он как бы про себя, - весь мир утверждает единство Иеговы... Как близки мне эти травы, эти цветы, эти создания, населяющие землю... у нас всех единый, общий Отец, создавший нас. Нас ждет одна участь, обращающая в прах и тление все, что живет и движется... Голод, жажда, ужас уничтожения томят нас одинаково. Я видел страх смерти в глазах раненой стрелком дикой козы. Человеческое чувство сознания, скорбь разлуки с миром светились в этом погасающем взоре, которого я не забуду никогда... Правы ли утверждающие, что нет души у животных? Если так, как могут отнимать священный дар жизни у существ, живущих только однажды и так кратковременно вкушающих всю радость бытия? Прохлада вечернего ветерка, шум листьев, алый свет утренней зари, сон и пробуждение для них так же сладостны, как и для меня.
   Не верю!.. Своя вечная жизнь, своя душа есть у каждого создания, будь то мельчайшая из тварей земных1. Иегова не позволил бы иначе проливать их кровь. Степь и горы, зеленые долины, неустанно бегущие волны морей, - все полно таинственного движения, шума и шороха... камни говорят и дышат, когда их вопрошает слово имеющий... Вечное бытие материи открывается мне в красоте природы, Единый Дух чудится во всем мироздании. Благословенно имя Саваофа!
   Иегуда Бейм поднял молитвенно руки и протянул их к открытому окну, где в сумраке на вершинах гор догорал последний розовый луч заходящего солнца. Какое-то великое таинство совершалось там, в потемневшей лазури, озаренной на небосклоне пламенем погасающей вечерней зари. Раввин закрыл тяжелую книгу.
   Он долго еще смотрел в глубину дальнего вечернего неба, где зажглась, мерцая, первая золотая звезда. Как воспоминанье прошлого, она сияла тихим, полным какой-то недосказанной грусти, трепетным светом. Она говорила о счастье - невозможном более, о радости - но минувшей. Спускалась ночь, и, посылая сон, будила грезы и сновидения.
   Чудная, неотвязная греза снова просыпалась в сердце молодого раввина. Его душа, как чуткое эхо, откликалась на все таинственные голоса говорящей с нами природы, то звучные и торжественные, как молитвенный хор, то нежные и сладостные, как слова любви. Образ прекрасной Ненекеджан снова возник перед Иегудой Беймом в сумраке ночи, весь осыпанный алмазными звездами. Крупнейший алмаз горел на ее ханском тюрбане, но ярче звезд и алмазов сеяли ее чудные глаза. Она была ослепительней и прекрасней Савской царицы... Раввин видел ее опять среди цветников ханского дворца, он слышал ее голос, печальный и звонкий, как плеск фонтанов Бахчисарая.
   - "Ненекеджан!" - вздохнул теплый ветерок, пахнувший из окна на гаснущий светильник.
   - "Ненекеджан!" - запала где-то далеко струна мелодического сааза.
   Беззвучно, тихо стало кругом... Иегуда Бейм уронил голову на пергамент библии и прижал к ней пылающий лоб.
   - Саваоф! Иегова! Всесильны! - шептали его дрожащие губы.
   Призыв на вечернюю молитву раздался из синагоги.
   Аллах велик! Такой звездной голубой ночи давно не бывало в Бахчисарае. Сады Ирема ничто перед садами ханского дворца. Аромат фиалок, роз и гиацинтов наполняет дремлющий воздух. В сумраке, озаряя зелень деревьев, горят цветные, пестрые фонари из навощенной бумаги. Минареты, башенки, таинственные переходы спящего дворца обвеяны сладкими грёзами любви и неги... Тени сказок Шехерезады проносятся в очарованной тишине и благоухающим дымом аравийских курений окутывают сады и чертоги Хан-Сарая. Звучно, немолчно лепечет струйка фонтана, часто и чудно шепчут жемчужные капли. Стихнул гарем. Разметавшись на пестрых подушках, спят ханские жены. Нескромная ножка видна под атласным покровом, смуглая грудь ровно вздымает прозрачные ткани стамбульской тафты... Будто волшебные лампы Алладина горят в переходах сераля... Будто топазы, рубины и яхонты светятся в золотой оправе. Сквозь стрельчатые двери, один за другим, видны покои гаремов. Таинствен и сладок их голубой сумрак. Восторг, наслажденье и нега здесь дремлют, утомленные счастьем... Чуть замер звук поцелуев, и бредит сквозь сон усыпленный гарем.
   - Слава Пророку, лицо Бахчисарая улыбнулось! - ласкаясь и обнимая колени хана, говорит молодая Зулейма. Она одна с повелителем в дальнем покое сераля. Разве могут у нее быть соперницы? Она стройна, как тополь Стамбула. Ее глаза - черный агат, как венчик розы, полуоткрыты ее алые губы. Шелк красных шальвар, бархат бешмета слишком нежны, чтобы скрыть хоть одно из ее очарований. Зулейма прекрасна, Зулейма - любимая жена великого хана. Отчего же сдвигаются ее тонкие брови? Разве кто-нибудь в силах отнять у нее сердце ее властелина? Ненекеджан, одна Ненекеджан - ее злая соперница. Хан больше, чем бедную Зулейму, любит свою дочь... ей он дарит лучшие наряды, с нею делить досуг свой. Зулейма не простит этого никому!

* * *

      Горе, горе отступнику! Горе разрушившему стены Сиона. Завтра не останется камня на камне в сокрушенном иноплеменниками городе. Осквернен храм молитвы, храм Иерусалимский. Жены и дети уведены в плен... Слышишь плач детей Израилевых? Раздерите ризы на себе, пеплом посыпьте головы! Кости ваши не лягут на кладбище отцов, не упокоятся в долине воскресения!
   - Голос крови народа моего вопиет ко мне! - в ужасе воскликнул Иегуда Бейм. Проклятие на мне и на всем моем роде ляжет отныне! Нет, не рукою моею истребится колено Даново!
   Рабби Иегуда поспешно пошел к внутренним воротам города. На пути он тихо постучал в дверь небольшого домика, стоявшего на окраине.
   - Кто зовет меня? - послышался голос, и Гира показалась на пороге.
   - Идем, и да защитит наш народ Иегова!
   Еврейка и раввин, молча крадучись, направились к железной двери, тайнику в задней стене крепости. Иегуда отодвинул тяжелый засов и, пристально взглянув на еврейку, указал ей на горевшие внизу костры ханского войска - Гира кивнула головой и исчезла в сумраки.