Бахыт Кенжеев родился в 1950 году в Чимкенте (Казахская ССР). С трех лет жил в Москве. Окончил химический факультет Московского государственного университета имени М.В. Ломоносова. С начала 1980-х годов живет на Западе (первоначально в Канаде, последние семь лет – в США). Долгое время успешно работал переводчиком Международного валютного фонда (штаб-квартира в Вашингтоне). О своей национальной идентичности прославленный литератор говорит следующим образом: «Я русский, потому что русский – мой родной язык. Казах, потому что я принципиальный кочевник. У меня нет дома.
Но с другой стороны, у меня сразу несколько домов» [Кенжеев: Электронный ресурс].
В 70-е годы Бахыт Кенжеев был участником известной поэтической группы «Московское время», в которую, помимо Кенжеева, входили Сергей Гандлевский, Александр Сопровский, Алексей Цветков и др. По свидетельству историков отечественной литературы, именно эта группа, группа лириков, принесла в русскую поэзию 1970-х «неповторимую ноту горькой нежности». Она звучит и в книге избранных произведений Кенжеева. Постоянные диалоги лирического героя с Покровителем, с небесными силами исполнены именно пронзительной нежности. В то же время поэтически емким и при этом обыденным оказывается введение в ткань стиха евангельских мотивов («Вот замерзающая Волга. Вот нож, Евангелие, кровать») или картин небесных сфер («Свисти, / степной разбойник, разверзайся, небесный свод. / И льва, и зайца, / и горлицу, и всех иных простуженных зверей земных / к вратам заснеженного рая, ничьей вины не разбирая, / уже ведет среди могил серьезный ангел Азраил / под звуки колыбельной») [Кенжеев 2011: 374]. Понимание, что Азраил является ангелом смерти в иудаизме и исламе и непосредственно ассоциируется с Судным днем, придает особую силу и остроту этой метафоре. Для поэта характерно обращение к библейским фигурам как высшему авторитету, носителю истины в последней инстанции (
«Случится все, что было и могло, – мы видим жизнь /
сквозь пыльное стекло, /
как говорил еще апостол Павел»
[Там же: 228].
В то же время лирический герой Кенжеева (его прототипом, скорей всего, является известный поэт Юрий Кублановский, ибо стихотворение посвящено ему) истово молится именно Богородице: «Матерь чистая, /
Пошли свое знаменье мне, /
Дай мне услышать неистовый, / Т
вой нежный голос в тишине»
[Там же: 16].
Заметим, что лирическому герою Кенжеева вообще свойственна неустанная молитва:
«Пошли мне, Господи, горенья, /
помилуй – бормочу – меня, /
не прозы, ни стихотворения, /
дай только горького огня»
[Там же: 198].
Порой у поэта в качестве Высшего судьи выступает архангел (
«Если времени больше не будет, /
если в небе архангела нет – /
кто же нас, неурочных, осудит, /
жизнь отнимет и выключит свет?»
[Там же: 195].
Высшая точка отсчета для лирического героя – святое таинство Причастия:
«сквозь розовый свет в окне /
говорящий ангел, осклабясь, подносит нам /
чашу бронзовую с прозеленью на дне»
[Там же: 567].
Сам литератор предельно точно сформулировал движущую силу своего религиозно-мистического стиля:
«А я-то как раз все время отношения с Богом выясняю:
«Когда бы, предположим, я умел /
варить стекло, то обожженный мел /
с древесным пеплом и дробленым кварцем /
в котел черночугунный поместил, /
и пережил любовь, и стал бы старцем, /
и многое бы Господу простил».
Главная прелесть нашей жизни состоит в том, что существует Святая Троица, – а католики еще добавляют к ней Деву Марию. И все они – одно. Я, конечно, ересь говорю с точки зрения ортодоксального православия, но это двигатель поэтического восприятия мира» [Кенжеев: Электронный ресурс].
На пути к познанию своего Бога поэт, для которого характерно драматическое мировосприятие, проявляет максимализм, граничащий порой с юношеским. Это исчерпывающе иллюстрируют следующие строки:
Существует ли Бог в синагоге?
В синагоге не знают о Боге,
Существе без копыт и рогов.
Там не ведают Бога нагого,
Там сурово молчит Иегова
В окружении других иегов.
А в мечети? Ах, лебеди – гуси,
Там Аллах в белоснежном бурнусе
Держит гирю в руке и тетрадь.
Муравьиною вязью страницы
Показывает, и водки боится,
И за веру велит умирать.
Воздвигающий храм православный,
Ты ли движешься верой исправной?
Сколь нелепа она и проста,
Словно свет за витражною рамой,
Словно вялый пластмассовый мрамор,
Непохожий на раны Христа
[Кенжеев 2011: 284].
Но с другой стороны, у меня сразу несколько домов» [Кенжеев: Электронный ресурс].
В 70-е годы Бахыт Кенжеев был участником известной поэтической группы «Московское время», в которую, помимо Кенжеева, входили Сергей Гандлевский, Александр Сопровский, Алексей Цветков и др. По свидетельству историков отечественной литературы, именно эта группа, группа лириков, принесла в русскую поэзию 1970-х «неповторимую ноту горькой нежности». Она звучит и в книге избранных произведений Кенжеева. Постоянные диалоги лирического героя с Покровителем, с небесными силами исполнены именно пронзительной нежности. В то же время поэтически емким и при этом обыденным оказывается введение в ткань стиха евангельских мотивов («Вот замерзающая Волга. Вот нож, Евангелие, кровать») или картин небесных сфер («Свисти, / степной разбойник, разверзайся, небесный свод. / И льва, и зайца, / и горлицу, и всех иных простуженных зверей земных / к вратам заснеженного рая, ничьей вины не разбирая, / уже ведет среди могил серьезный ангел Азраил / под звуки колыбельной») [Кенжеев 2011: 374]. Понимание, что Азраил является ангелом смерти в иудаизме и исламе и непосредственно ассоциируется с Судным днем, придает особую силу и остроту этой метафоре. Для поэта характерно обращение к библейским фигурам как высшему авторитету, носителю истины в последней инстанции (
«Случится все, что было и могло, – мы видим жизнь /
сквозь пыльное стекло, /
как говорил еще апостол Павел»
[Там же: 228].
В то же время лирический герой Кенжеева (его прототипом, скорей всего, является известный поэт Юрий Кублановский, ибо стихотворение посвящено ему) истово молится именно Богородице: «Матерь чистая, /
Пошли свое знаменье мне, /
Дай мне услышать неистовый, / Т
вой нежный голос в тишине»
[Там же: 16].
Заметим, что лирическому герою Кенжеева вообще свойственна неустанная молитва:
«Пошли мне, Господи, горенья, /
помилуй – бормочу – меня, /
не прозы, ни стихотворения, /
дай только горького огня»
[Там же: 198].
Порой у поэта в качестве Высшего судьи выступает архангел (
«Если времени больше не будет, /
если в небе архангела нет – /
кто же нас, неурочных, осудит, /
жизнь отнимет и выключит свет?»
[Там же: 195].
Высшая точка отсчета для лирического героя – святое таинство Причастия:
«сквозь розовый свет в окне /
говорящий ангел, осклабясь, подносит нам /
чашу бронзовую с прозеленью на дне»
[Там же: 567].
Сам литератор предельно точно сформулировал движущую силу своего религиозно-мистического стиля:
«А я-то как раз все время отношения с Богом выясняю:
«Когда бы, предположим, я умел /
варить стекло, то обожженный мел /
с древесным пеплом и дробленым кварцем /
в котел черночугунный поместил, /
и пережил любовь, и стал бы старцем, /
и многое бы Господу простил».
Главная прелесть нашей жизни состоит в том, что существует Святая Троица, – а католики еще добавляют к ней Деву Марию. И все они – одно. Я, конечно, ересь говорю с точки зрения ортодоксального православия, но это двигатель поэтического восприятия мира» [Кенжеев: Электронный ресурс].
На пути к познанию своего Бога поэт, для которого характерно драматическое мировосприятие, проявляет максимализм, граничащий порой с юношеским. Это исчерпывающе иллюстрируют следующие строки:
Существует ли Бог в синагоге?
В синагоге не знают о Боге,
Существе без копыт и рогов.
Там не ведают Бога нагого,
Там сурово молчит Иегова
В окружении других иегов.
А в мечети? Ах, лебеди – гуси,
Там Аллах в белоснежном бурнусе
Держит гирю в руке и тетрадь.
Муравьиною вязью страницы
Показывает, и водки боится,
И за веру велит умирать.
Воздвигающий храм православный,
Ты ли движешься верой исправной?
Сколь нелепа она и проста,
Словно свет за витражною рамой,
Словно вялый пластмассовый мрамор,
Непохожий на раны Христа
[Кенжеев 2011: 284].
Комментариев нет:
Отправить комментарий